Смотрите. – вдруг воскликнул Элвин. – Вот что я хотел показать. Понимаете ли вы, что это означает. Корабль был теперь над полюсом, и планета под ним стала идеальной полусферой. Глядя вниз, вдоль полосы сумерек, Джезерак и Хилвар могли одновременно видеть восход и закат над противоположными сторонами мира. Символический смысл этого зрелища был столь ясным и впечатляющим, что миг этот запомнился им на всю последующую жизнь.

Эта Вселенная вступала в ночь; тени удлинялись к востоку, который никогда не узнает другого восхода.

Огромные двери расползлись в стороны, и Элвин вслед за Джезераком вступил в Зал Совета. Двадцать его членов уже сидели за столом в форме полумесяца, и Элвин почувствовал себя польщенным, заметив отсутствие пустых мест. Должно быть, впервые за многие века весь Совет собрался в полном составе: ведь его редкие заседания носили обычно чисто формальный характер.

Все обычные дела решались путем нескольких вызовов по визифону и, при необходимости, переговорами Президента и Центрального Компьютера.

Элвин знал в лицо большинство членов Совета и был успокоен, увидев стольких знакомых. Подобно Джезераку, они не выглядели враждебно – на их лицах читались разве что тревога и озадаченность.

Одного из этих сенаторов Олвин уже встречал во время своего первого посещения Лиза. Остальные двое участников той первой встречи, как он понял, находились сейчас в Диаспаре. Его сильно интересовало, каковы успехи этой делегации и как отнесся его город к первому посещению извне за столько миллионов лет — Похоже, Олвин, что вы просто-таки гений по части розыска всяких удивительных существ,– суховато произнесла Сирэйнис после того, как поздоровалась с сыном.

— И все же, мне кажется, пройдет еще немало времени, прежде чем вам удастся превзойти нынешнее свое достижение.

Настала очередь Олвина изумляться. — Так, значит, Вэйнамонд прибыл. — Да, много часов. Он каким-то образом ухитрился проследить траекторию вашего корабля на пути туда — само по себе поразительное достижение, которое поднимает целый ряд интересных философских проблем.

Хилвар указал на озеро. – Погляди хорошенько, – произнес. Элвин всмотрелся в дрожащую гладь озера, пытаясь проникнуть в скрытые под водою тайны.

Джезерак принял этот мягкий выговор. – Какова бы ни была их причина, фактов мы отрицать не можем. Элвин ушел в космос. Когда он вернется, вы можете попытаться удержать его от нового ухода, – хотя я сомневаюсь, что вы преуспеете в этом, ибо тогда он, вероятно, будет знать слишком. Если же произойдет то, чего вы боитесь, никто из нас не будет в состоянии что-либо предпринять.

Земля совершенно беззащитна – но в этом отношении за миллионы веков ничего не изменилось.

Джезерак остановился и окинул столы взглядом. Его слова ни в ком не вызвали радости, да он и не ожидал иного. – И все же я не вижу причин для тревоги. Земля сейчас находится не в большей опасности, чем раньше. Почему двое в одном маленьком звездолете должны вновь навлечь на нас гнев Пришельцев. Говоря начистоту, Пришельцы могли уничтожить наш мир еще много веков. Наступило неодобрительное молчание.

Это была ересь – и в прежние времена сам Джезерак осудил бы эти слова как ересь.

Все еще существовала опасность, что Лиз сможет остановить или даже повернуть вспять вагон, в котором он мчался, и привезти его, беспомощного, в точку старта. Его возвращение, однако, стало ничем не примечательным повторением путешествия в Лиз. Через сорок минут после того, как он покинул станцию отправления, он оказался в усыпальнице Прокторы Совета, задрапированные в официальные черные одежды, которые были их униформой на протяжении столетий, уже ждали.

При виде этого комитета по встрече Олвин ничуть не удивился и почти не испытал никакой тревоги.

К этому времени он преодолел такое количество всевозможных препятствий, что еще одно дела не меняло. С тех пор как он оставил Диаспар, он узнал такое количество всего, что с этим огромным знанием пришла и уверенность, граничащая с высокомерием.

А в Диаспаре слово “наружу” для всех звучало невыразимым кошмаром. Его по возможности старались даже не произносить; это было нечто грязное и вредоносное. И даже Джезерак, наставник Элвина, не объяснял ему причину. Изумленные, но ласковые глаза Алистры все еще следили – Ты несчастлив, Элвин, – сказала. – В Диаспаре не должно быть несчастливых.

Разреши мне придти и побеседовать с Элвин невежливо мотнул головой. Он знал, к чему это приведет; сейчас же он хотел быть .

Когда я впервые покинул Диаспар, – сказал он, – я не знал, что именно надеюсь обнаружить. Лис тогда удовлетворил бы меня – даже более чем удовлетворил – а сейчас все на Земле кажется мне маленьким и незначительным. Каждое новое открытие поднимало передо мной все больше вопросов и обнаруживало все более широкие перспективы.

Интересно, где же это кончится.

Здесь не было ровно ничего, за что можно было бы зацепиться глазу: пространство, окружающее Олвина, могло быть и десять футов, и десяти миль в поперечнике,– вот и все, что могло сказать зрение. Гостю-новичку было бы трудно не поддаться искушению двинуться вперед, вытянув руки, чтобы попытаться обнаружить физические границы этого столь необычного места.

Но именно такие вот комнаты и были домом для большей части человечества на протяжении гигантского периода его истории.

Олвину стоило только пожелать, и стены превращались в окна, выходящие, по его выбору, на любую часть города. Еще одно пожелание — и какой-то механизм, которого он никогда в жизни и в глаза не видел, наполнял комнату спроецированными, но вполне материальными предметами меблировки — любыми, о каких бы только Олвин ни помыслил. Настоящие они или нет, эта проблема на протяжении последнего миллиарда лет мало кого волновала.

Каждому было ясно, что все эти возникающие из ничего столы и кресла не менее реальны, чем то, что так успешно скрывается под личиной твердого, а когда нужда в них проходила, их можно было просто вернуть в призрачный мир городских Хранилищ Памяти.

Как и все остальное в Диаспаре, эта мебель не изнашивалась и никогда не изменялась, если только ее матрицы, находящиеся на хранении, не уничтожались преднамеренно. Олвин уже почти трансформировал свою комнату, когда до его сознания дошел настойчивый сигнал, напоминающий позвякивание колокольчика.

Сформировав мысленный импульс, Олвин позволил гостю появиться, и стена, на которой он только что занимался живописью, снова связала его с внешним миром.

Как он и ожидал, в обрисовавшемся проеме стояли его родители, а чуть позади них — Джизирак. Присутствие наставника означало, что визит носит не просто семейный характер.

Да,– ответил Джизирак, и при этом он был настолько близок к смущению, как Олвин еще никогда за ним не замечал. — Это нелегко и уж, во всяком случае, мало приятно, но, знаешь, это стимулирует, стимулирует. — А как он работает. — Он взял за основу наши саги.

Это не тревожило Джезерака, хотя он прекрасно понимал, о чем они думают. В том, что он давал поучения наиболее оригинальному из умов, зародившихся в Диаспаре со времен Рассвета, тоже была несомненная честь, и уж ее-то у него никто не мог отнять. Лишь закончив изложение фактической стороны своих приключений, Элвин ненавязчиво попытался прибегнуть к убеждению.

Он каким-то образом должен был внушить этим людям истины, постигнутые им в Лисе; но можно ли было заставить их понять нечто невиданное и с трудом вообразимое.

– Трагично, – сказал он, – что две выжившие ветви человеческого рода оказались разделенными в течение столь огромного промежутка времени. Когда-нибудь мы, может быть, узнаем, как это могло случиться; сейчас же более важно устранить этот разрыв и не допустить, чтобы он произошел вновь.

Будучи в Лисе, я протестовал против их представления о собственном превосходстве.

Природа никогда не смогла бы сформировать столь идеальный круг из звезд равного блеска. И во всей Вселенной, доступной наблюдению, не найти ничего подобного Центральному Солнцу. – Но зачем же надо было создавать все .

Ужас перед Пришельцами вдруг вынырнул откуда-то из глубин мозга и на какой-то миг затуманил сознание. С усилием воли, на которое потребовалась вся его энергия, он подавил в себе горячую волну паники. — Оно. дружественное. — спросил. — Или же нам следует немедленно бежать на Землю. Хилвар не ответил на первый вопрос — только на второй. Голос его был очень слаб, но в нем не звучало и малой тревоги или страха, В тоне его, скорее, были любопытство и изумление, как если бы ему встретилось нечто столь удивительное, что теперь ему просто недосуг было откликаться на тревогу Олвина.

— Ты опоздал,– проговорил.

— Это уже. Не раз и не два повернулась Галактика вокруг своей оси с тех пор, как Вэйнамонд впервые осознал. Он мало что помнил о тех давних-предавних временах и о созданиях, которые пестовали его, но до сих пор в памяти у него осталось то горькое чувство безутешности, которое он испытал, когда они ушли и оставили его одного среди звезд.

Как многое из того, что он мне рассказывал,– правда?. — Я убежден, что большая часть. Меня, впрочем, куда сильнее заботило то, чтобы моя маленькая сага оказалась не столько исторически безупречной, сколько убедительной, но Коллитрэкс изучил ее и не обнаружил никаких ошибок. Вне всякого сомнения, она полностью совпадает со всем тем, что нам известно о Ярлане Зее и основании Диаспара.

Нет, я все-таки как-то не вижу, чем это может мне помочь. Я же знаю, что внешняя стена стоит, как скала и что в ней нет проходов. — Гм. Возможно, из этого положения и в самом деле нет выхода,– проговорил Хедрон. — Во всяком случае, я ничего не могу тебе обещать. Но все же думаю, что мониторы способны научить нас еще очень и очень многому. если, конечно, Центральный Компьютер им разрешит. А он, похоже, относится к. м-м. доброжелательно. На пути к Залу Совета Олвин раздумывал над этими словами Шута.

До сих пор он полагал, что доступ к мониторам ему обеспечило единственно влияние Хедрона.

Ему и в голову не приходило что это стало возможным в силу каких-то качеств, внутренне присущих именно ему самому. Быть Неповторимым означало потерю многого.

I want to know about him, whom I got crush on – Dating Alone ‘Chanyeol Special’ Ep.11


Hi! Would you like find a partner for sex? Nothing is more simple! Click here, free registration!